Кофий (-ей) — он, кофе — оно,

Изначально так чудесно сложилось, что слово «кофей» («кофий») было мужескаго роду. И пока на конце стоял, как часовой, «й», всё было хорошо:

Толстой, седой, бородатый, в белом халате, пьёт утренний кофей.

Куприн А. И., «О Чехове» (1929).

Но в отмирании концевого «й» заключался какой-то глубокий символ теперешнего синтаксического разброда. Точно вот ушёл он, и вместе с ним исчезла последняя препона стыда, и люди разнуздались и заголились, стали звонко кричать, что кофе — он, не замечая, как сами поменяли род слова и позабыли об сём.

Солнце — оно. Море — оно. Сердце — оно. Какао — оно. Кофе — оно. Кофий — он, кофей — он.

Отчасти эти разброд и шатание, как в русской армии к концу 1916 года, обязаны тому, что в 1930-х годах слово «метрополитен» сокращали до «метро», но рода не меняли:

Но не одни городские рабочие строили наш метро.

Абакумов Е. Т., «Люди метро» (1935).

Электрики работали так, будто до сих пор метро нигде в мире не существовал.

Катцен И. Е., Герштейн Б. Г., Аверин А. А., «Электрическое сердце метро» (1935).

Революция сломала красивейший и нежнейший язык всей Европы начала XX века и заразила умы желанием менять языковые нормы во имя какой-то призрачной оптимальности. Жаль, что ещё не вымер дух пустого бахвальства и стремления блеснуть «псевдограмостностью»: «Ах, смотрите, я говорю, что кофе — это оно, моя речь благородна». Это ничуть не умнее, чем заявлять, что надо ехать «в Украину» или можно говорить «брачащиеся», «дóговор» лишь потому, что какие-то лысые охальники с портфельчиком и жирные регистраторши и чиновницы устали получать зуботычины от истинно грамотных индивидов и посему решили устроить амнистию вышеуказанным уголовным преступникам русского языка. «Чёрное кофе» — это вариант, допущенный законодательным актом к употреблению офисным планктоном и примитивными мещанами для того, чтобы они себя выдали безошибочной, но низкаго штиля речью. Аристократы всегда говорили и говорят «кофей», «кофий». Почему не будут говорить? Потому что аз являюсь последним во Вселенной аристократом, нормативистом, идеалистом и универсалистом. Я пришёл в этот мир слишком рано, когда ещё не перегрызли друг другу глотки на равных правах либерасты, когда не отмерли ещё суеверия и религиозность, когда ещё заносчивые петушки стремятся в своё эгоистичненькое Нэш-равновесие вместо того, чтобы покорно склонить голову и отдаться Мне, тому, кто приведёт их в Парето-оптимум и будет тихо убивать тех, кто отклоняется от оптимальной в рамках всей Вселенной стратегии. После моей физической смерти настанет конец света, а планету захлестнут не помнящие родства иваны и жвачные животные. Поэтому в следующий раз аз явлюсь из глубин четвёртого измерения на Землю лишь тогда, когда вымрут те, кто говорит: «Кофе — он».