О культе танца

Спортивные и бальные танцы подаются приправленными музыкой, являющейся сильнейшим фетишем, созданным для принятия прекрасным полом особо сладострастных поз при наличии на них лоснящегося и обтягивающего одеяния. При обтекающих стопу туфлях с ремнями в основании взор их на самой своей вершине коронует холодная надменность, а ровная осанка служит напоминанием о неприступности для любого, кто не обладает умением подражать им. Самые упорные же заражают самцов своим льдом, и те уж превращаются в распетушонившегося гоголя из бывшего человека.

Надменные ездоки

Общественный транспорт... Что может быть сквернее? Улей, порождающий молодых трутней! Едут ведь и своим дурашливым видом надсмехаются над всем остальным миром. Дерут нос, обглядывают пассажиров, самоуверенно таращатся на своё тряпьё, будто бы это не низкосортная безделица, а королевского покроя сюртук. Дерзкая ухмылка отделывает их кривые рты, поболе предназначенные для плевков косточками вишни в садовых ворон, нежели для разговоров. Слово! Они само великое человеческое Слово смеют произносить, не имея права на существование.

Моя утратившая лицо современность

Я живу в страшный и бездуховный век. Вокруг находятся будто бы и не люди, а мешки со складированными внутри курдюками, пустыми и жаждущими недолговечного наполнения.

Мой век — это век людей, усилием воли заставляющих себя ни о чём не думать. Не производя ничего своего, эти твари так и стремятся начинить свои мозги чем-то мимолётным и таким же пустым, как и они сами. Сколько ни вглядывайся в вылепленные на головах носы, глазницы и челюсти — лица не увидишь.

За всю историю человечества никогда ещё не было такого массового падения нравственности и морали. В паническом отчаянье пишу я эти строки: вокруг меня плывут холодные рыбы, в чьи ушные отверстия вливается поток штампованных ритмов, чьи головные слепки изображают не что иное, как отсутствие себя и желание игнорировать мир. Эти создания бесплодны: существа не хотят отдать себя, чтобы улучшить общечеловеческую породу.

Я нахожусь в обществе, которое, как умирающий больной, сошедший с ума и вспухший от подагры, не желает ни размножаться, ни созидать, ни восторгаться нетленным — всё трясётся за то, чтобы его не отключали от аппарата, вдыхающего в него воздух и впрыскивающего питательную смесь.

Я живу в мире, провалившемся в забытьё. Мне страшно.